Мамаев искренне полагал, что истинный художник — художник во всем. Во всяком случае, в повседневной жизни он неотступно следовал этому принципу. Зачастую даже во вред себе самому.

Наскоро позавтракав яичницей, он расхаживал по комнате с чашкой крепкого кофе и дымящейся сигаретой и сосредоточенно занимался эстетизацией рабочего места. Он как раз закончил сотворение натюрморта из бутылки мартини, банки испанских оливок и превосходного миланского издания репродукций Дали, когда дверной звонок слегка взвизгнул и, словно испугавшись, умолк. А через секунду он истошно завизжал, возвещая о прибытии незванного гостя. Нехотя оторвав взгляд от своего экспромта, Мамаев пошел открывать.

И, конечно, ничего неожиданного. В дверном проеме, как в раме, вырисовалось, удачно подсвеченное лампочкой с лестничной клетки, изображение Муси Аркадьевой. В полный рост. Изображение тряхнуло жесткими волосами, набрало полные легкие воздуха и решительно ринулось внутрь квартиры, чуть не опрокинув при этом хозяина.

Прикрыв входную дверь, Мамаев не спеша последовал за Мусей, чувствуя, что ранний визит не сулит ему ничего хорошего.

Муся внимательно окинула взглядом квартиру, чуть дольше, чем того бы хотелось Мамаеву, задержала взгляд на мартини, распахнула полы норковой шубки и приняла боевую стойку — носки дорогих итальянских туфель почти соединились, острые коленки воинственно уставились на Мамаева. "Сейчас начнется", — подумал он. И не ошибся.

— Мамаев, ты скотина! — безапелляционно заявила она. — Знаешь ведь прекрасно, что у меня машина в ремонте. Я через весь город мчусь в такси, а ты тут пьянствуешь!

— Могла бы обойтись метлой, — вяло огрызнулся Мамаев.

— Не хами! Я твой директор. Живо собирайся, клиент ждет.

Муся решительно запахнула шубку и — Мамаев ожидал, что она за неимением дымохода воспользуется-таки форточкой — удалилась как и вошла, через дверь.

Год, когда они с Мусей, тогда еще Машей Аркадьевой, заканчивали художественный институт, Мамаев иначе как чернобыльским и не называл. Почти все, что происходило той преддипломной весной, было связано с аварией на атомной электростанции. Мамаев понимал, что происходило нечто ужасное, но в течение многих лет его пямять упорно выхватывала из того времени эпизоды лихие, радостные, а то и курьезные. Воспоминания как бы растворились в огромном количестве выпитого ими той весной красного вина, перемешались с остротами той поры (как же, помним: "В вашем каберне крови не обнаружено"), словом, остались вполне оптимистичными, как и положено воспоминаниям студенческих лет.

Косвенно с чернобыльской аварией был связан и скандал, разразившийся накануне выпуска. В тот день Мамаев задержался в мастерской, чтобы поработать над почти готовым уже макетом. Его дипломный проект — сценография "Гамлета" для студенческого театра — еще задолго до защиты был признан лучшим на факультете. Признан, конечно, неофициально, так что было из-за чего поволноваться. Самому Мамаеву макет казался перегруженным второстепенными деталями, но решить, от чего следует избавиться, он не мог и страдал от этого, как от зубной боли.

Когда в мастерскую ввалилась завхоз Варвара Ивановна, Мамаев который раз передвигал на планшете королевский трон и поэтому даже не сразу понял, чего от него хотят. Он попытался было объяснить, чем занимается и почему это необходимо делать во внеурочное время, но его объяснения должного эффекта не произвели.

— Что это вы тут расселись! Вы с какого курса? — до появления в художественном институте Варвара Ивановна доблестно трудилась в управлении торговли, и поэтому вдаваться в тонкие материи у нее привычки не было. — Марш за мной! Ваша очередь радиацию поливать.

"Поливать радиацию" означало смывать при помощи пожарного шланга радиоактивную пыль с асфальта вокруг институтского здания. Этим примитивным, но в общем довольно веселым занятием были охвачены все студенты, от первокурсников до выпускников. Варварой Ивановной был собственноручно составлен график, который ежедневно безбожно нарушался. Так что к "поливу радиации" привлекались те, кого удавалось изловить после окончания занятий в коридорах и аудиториях.

Мамаев нехотя последовал за Варварой Ивановной во двор, где ему торжественно был вручен плоский брезентовый рукав с конусообразной металлической штуковиной на конце.

— Держи покрепче! — скомандовала Варвара Ивановна и пошла открывать кран.

Из отверстия металлического наконечника послышалось шипение и почти сразу рукав надулся, стал упругим и непослушным. Мощная струя воды вырвалась наружу и пригнула к земле куст, оказавшийся на ее пути. Шланг то и дело норовил вырваться из рук. Мамаев покрепче зажал его локтем, слегка прогнул для равновесия спину и направил струю в сторону от кустов.

— Да не стой ты как пень, передвигайся! Вон уже и озеро сотворил.

Варвара Ивановна прокричала еще что-то, только Мамаев не расслышал. Он хотел было оглянуться, но со шлангом в руках, который пытался проявить самостоятельность и пойти гулять по двору, это было не так просто. "Интересно, кто кого выгуливает?" — подумал Мамаев, вспомнив эпизод из фильма "Большая прогулка", в котором маленький Луи де Фюнес болтался на поводке, мчась следом за овчаркой.

Ему еще что-то кричали, но из-за шума воды ничего не было слышно. Улыбаясь своим мыслям, Мамаев наконец исхитрился обернуться — не одной только головой, а всем телом, вместе со шлангом, зажатым подмышкой. Он так и стоял, улыбаясь, когда струя воды уперлась в мощный торс проходившего мимо ректора и рассыпалась множеством тонких шипящих струек. Светлый костюм ректора мгновенно стал темным, почти черным. А Мамаев стоял и улыбался...

На заседании кафедры Мамаеву припомнили все: и празднование чьего-то дня рождения в компании обнаженных натурщиц, и новогоднюю стенгазету с его шаржами на педагогов, и, конечно же, историю со шлангом, в которой ему отвели роль террориста, экстремиста, и вообще ужасного типа, допускать которого к защите никак нельзя.

Кто знает, чем бы это все закончилось, скорее всего, Мамаеву пришлось бы еще год ожидать получения диплома, не вмешайся тогда доцент Калюжный, куратор их курса. Историю замяли.

Потом поползли слухи, что Мамаева выручил отец Маши Аркадьевой. Впрочем, поговаривали, что она сама как-то заявила: "Мой папа академик, вот ему и пошли навстречу".

Папа у Маши действительно имелся. Мало того, он и вправду был академиком и, по слухам, очень приличным человеком. За годы их с Машей совместной учебы папа-академик в институте не появлялся. Впервые Мамаев увидел его на выпускном вечере. Аркадьев-отец выглядел усталым и несколько растерянным. Когда Маша стала бойко проталкивать его в президиум, он сконфужено отбивался: "Муся, не надо, неудобно это". Вот с того дня и пошло — Муся да Муся.

Ни к истории со шлангом, ни вообще к судьбе какого-то Мамаева академик Аркадьев отношения не имел. Это было очевидно. Но Мусе зачем-то очень хотелось, чтобы Мамаев был ей обязан, и он, не устояв перед ее натиском, с этим как бы согласился. Во всяком случае, вслух не опровергал Мусину версию.

Вскоре Муся, не блиставшая в институте особенными талантами, благополучно обзавелась мужем, который, как она сама говорила, "занимал пост", и автомобилем. Мамаев же, сменивший не одно место работы, приобрел жизненный опыт и гастрит. Своих забот ему было более чем достаточно, и он как-то потерял Аркадьеву из виду.

Когда спустя несколько лет Мамаев создал дизайнерскую студию "Интерьер", как чертик из коробки появилась Муся. Она некоторое время молча слонялась по комнате, разглядывала работы, загадочно хмыкала, потом по-хозяйски устроилась за рабочим столом Мамаева и приняла деловой вид. Повертев без особого интереса в руках несколько эскизов, она небрежно швырнула их на стол и заявила:

— Мамаев, ты, конечно, умница. Но ты дурак. Ты все завалишь. Организатор из тебя, как из г... пуля. Сделаем так: твое дело — творить, а как сделать из этого деньги, позволь решать мне. Мой папа академик, и поэтому я буду директором.

Логика этого заявления не оставляла Мамаеву никаких шансов. И он опять уступил.

© Виктор Тетеря, 1999