1

Телефон зазвонил, когда я был уже возле лифта. Это было совсем некстати. Наверное, надо было махнуть рукой и вызвать лифт, но я вернулся и вошел в квартиру.

Телефон все еще звонил. "С такой настойчивостью можно тоннели в горах пробивать", — подумал я и, присев на край журнального столика, закурил.

Телефон звонил. Я взял аппарат, перенес его на подоконник и поднял трубку.

— Слушаю.

В трубке что-то немного пошелестело. Затем послышалось до боли знакомое:

— П-привет!

— Угу, — безрадостно промычал я в ответ. За окном было прекрасное субботнее утро. Мальчишки гоняли мяч между столбами бельевой площадки. А я, вместо того, чтобы ехать на рыбалку, как и собирался, должен разговаривать с Занудой.

Кто и когда прозвал нашего главного редактора Занудой, мне неведомо. Известно только то, что попытки придумать Юрию Семеновичу Луцкому другое прозвище предпринимались неоднократно, но ни одно не прижилось. "Зануда" — это было именно то, что нужно. Он мог "достать" кого угодно, оставаясь при этом неуязвимым для всяческих подначек, на которые горазда журналистская братия. Сфинкс, да и только. Даже заикание ничуть его самого не смущало. Впрочем, заикался Зануда только в нормальном состоянии. Стоит ему разволноваться — заикание пропадает вместе с деликатностью. Но занудство все же остается. Это его качество не зависит ни от погоды, ни от дня недели. Стало быть, не стоит и пытаться отвертеться от разговора.

— Вот и с-славно, что я тебя застал. Я сейчас п-подымусь. — Зануда повесил трубку, не дожидаясь моих возражений.

Я вышел на балкон и взглянул в сторону соседнего подъезда, где был телефон-автомат. Так и есть: мимо скамейки, на которой восседали старушки-пенсионерки, в мою сторону двигалась невысокая сутулая фигурка с портфелем.

Вернувшись в комнату, я с тоской поглядел на брошенный посреди комнаты рюкзак, пнул его ногой и пошел открывать дверь.

— Ты бы хоть п-проветрил. Опять н-накурил, — проворчал Зануда, едва переступив порог, и направился в комнату.

— Здравствуйте, Юрий Семенович, — с максимальным ехидством, на которое только был способен, произнес я. — Присаживайтесь, где вам будет удобно.

Поздно! Он уже сидел в моем любимом кресле, водрузив на колени свой необъятный портфель.

Об этом портфеле ходили легенды. По слухам, там было все, или почти все, что могло зародиться в журналистской голове. Никто из журналистов, знавших Зануду достаточно хорошо, даже не пытался выдавать свою идею за что-то сверхоригинальное. Я как-то, по неопытности, попробовал, и тут же был посрамлен. Юрий Семеныч порылся в портфеле, извлек слегка измятую газету и со словами "оригинальным быть н-непросто" проиллюстрировал степень моей самонадеянности. Приподнесенная им статья была написана на предложенную мной тему. И самое главное, что она уже была опубликована.

Из этого портфеля Зануда время от времени доставал аккуратно отточенные карандаши, которыми правил рукописи (авторучкой он почему-то пользовался редко, хотя старенький "Паркер" — предмет моей тайной зависти — неизменно торчал из наружного кармана его пиджака). Стоит карандашу затупиться или сломаться, из портфеля тотчас извлекается новый.

Внешне портфель был ничем не примечателен: старый, потертый, с массивным замком и потрескавшейся ручкой. Но, по непроверенным данным, именно этот портфель увидел на заре своей писательской карьеры Михаил Жванецкий и решил обзавестись таким же.

— С-славно, Игорь, что я тебя застал. — Он поерзал в кресле, усаживаясь поудобней. — Я тут кое-что привез. — Из портфеля вынырнула синяя папка и легла на журнальный столик.

Вид папки как-то не вязался ни с обликом, ни с характером Зануды. Уж больно аккуратная. Во мне шевельнулось любопытство, нехотя как-то, лениво, словно спросонок. Но я решил не сдаваться сразу.

— Семеныч, а не подождет до понедельника? Меня ведь уже нет. Я на рыбалке.

— А ты п-почитай. Это интересно.

Конечно, проймешь его рыбалкой! Зануда работал всегда, даже стоя в очереди в парикмахерской. Я нехотя поинтересовался:

— Что это за опус?

— Сценарий.

— Что? — У меня, кажется, появился шанс отделаться побыстрее.

— Сценарий. Х-хороший сценарий к тому же.

— Семеныч, а на кой мне сценарий? Я же не умею снимать кино. И не собираюсь этого делать. Я журналист, между прочим. Журналист, у которого сегодня выходной.

— Ладно, н-не заводись. Ты, Игорь, не п-просто журналист. Ты — х-хороший журналист. Вот п-поэтому я тебе его и п-принес.

Еще ничего не понимая, я взял папку и, открыв, прочел на титульном листе заглавие, выведенное от руки витиеватым, явно женским почерком: "Квартира". И больше ничего.

— Чей сценарий-то?

— Вики Чайковской.

— Чей?! — я невольно присел на валявшийся рядом рюкзак и уставился на своего шефа, забыв даже, что собирался выпроводить его поскорее.

...В нашей редакции Вика впервые появилась чуть больше года назад. Я очень хорошо помню, как это произошло.

Я не сразу обращаю на нее внимание. Уже часа два я работаю над срочным материалом в номер. Сан Саныч, ответственный секретарь, не подгоняет, но все чаще подходит к моему столу как бы случайно. "Да-да, заканчиваю", — уже который раз говорю я, не подымая головы, хотя еще не имею ни малейшего представления, как заканчивать эту статью. И тут чашка с недопитым кофе, стоявшая на моем столе, опрокидывается и заливает эту чертову рукопись. Я подымаю голову и вижу виновницу происшествия — маленькую дамскую сумочку, бесцеремонно устроившуюся на моем столе. Рядом со столом, вполоборота ко мне, потряхивает гривой огненно-рыжих вьющихся волос ее хозяйка. "А поаккуратней можно?!" — недружелюбно рычу я. Рыжеволосое создание поворачивает голову, смотрит как бы сквозь меня, в окно, и нахально заявляет:

— Мне нужен главный редактор!

"Буря в пустыне", — подумал я.

Через двадцать минут все в редакции знали, что рыжую нахалку зовут Викторией, что она — молодой специалист, что она подает надежды, и будет теперь подавать их в нашем отделе писем.

Со временем выяснилось, что Вика действительно хорошо пишет. Правда, в несколько скандальном, о чем бы не писала, стиле. Еще лет десять назад такой стиль по всем показателям противоречил бы "принципам отечественной журналистики". Теперь все и всем сходило с рук. Сходило и Вике, как шаловливому ребенку.

Месяц назад, вернувшись из отпуска, я узнал, что Вика погибла. Это казалось мне непонятным, даже диким: такая, как она, могла погибнуть в авиационной катастрофе, затонуть вместе с "Титаником". Но то, что с ней случилось, было до ужаса банальным, и потому невероятным. Вика упала из окна своей квартиры на шестом этаже...

А теперь откуда-то вынырнул этот сценарий.

Я посмотрел на последнюю страницу рукописи. Подписи не было.

— Это ее сценарий, не с-сомневайся.

— Откуда он у вас? — спросил я, не зная, о чем еще говорить.

— П-потом расскажу. Ты читай.

Зануда удалился, не сказав больше ни слова.

Выходной был испорчен. Я принялся за чтение.

Я не заметил, когда начался дождь. Негромкий стук капель по подоконнику не отвлекал от чтения. Только когда порыв ветра распахнул форточку и за шиворот упало несколько мелких холодных капель, я взглянул на часы. Половина пятого. О том, чтобы еще куда-нибудь успеть сегодня, не могло быть и речи. Тем более, о рыбалке.

Я перечитал сценарий раза три подряд, по нескольку раз возвращаясь к отдельным страницам, но чувствовал, что чего-то очень важного не понимаю. Ускользала какая-то мелочь. Но без нее целое как бы не складывалось. Хотя написано было лихо. Динамичный сюжет, бойкие диалоги... Нет, устал.

Пепельница была полна окурков. Я вынес ее в кухню, вытряхнул содержимое в ведро под раковиной. Отхлебнул из чашки недопитого утром чаю и вернулся в комнату.

Страницы рукописи были беспорядочно разбросаны по столу. Два листа оказались на полу. Наверное, сдуло ветром, когда распахнулась форточка. Я поднял их и стал разглядывать так, как будто видел впервые. Вика писала явно не торопясь. Строчки ровные, нигде не наскакивают одна на другую, как это бывает у меня. Некоторые слова написаны с подчеркнутой аккуратностью — скорее рисунок, чем письмо. И все это никак не вязалось с тем, что было написано. Когда, еще при первом чтении, я понял, о чем сценарий, то подумал, что брежу: Вика описывала конец своей жизни.

Роль Светланы, главной героини, была выписана ярко, объемно, даже с некоторым авторским любованием. Явный автопортрет. Мужская роль — только набросок. Одни реплики. Никаких ремарок, характеристик. Ничего такого, что помогло бы воочию представить человека, будь он реальным лицом, а не выдуманным персонажем. Голая функция. Шекспировский злодей, замышляющий недоброе по отношению к героине.

Рукопись заканчивается сценой, в которой Светлану находят мертвой в пустой комнате новой квартиры. Что-то должно было еще быть. Сценарий был явно не закончен. Не хватало развязки. Я даже подумал сначала, что затерял окончание. Или Семеныч впопыхах унес с собой несколько листов. Но это объяснение не подходило. Последняя страница была заполнена только на треть. Значит, окончания не было вовсе. Вика его не писала. Почему? Спешка отпадает. Уж слишком все аккуратно, просто до неприличия, вызывающе аккуратно. И почему не на машинке, а от руки? (Я вспомнил, с каким наслаждением Вика барабанила по клавишам старенькой пишущей машинки, презрительно игнорируя компьютер).

И тут до меня дошло. Конечно! Другого объяснения и быть не могло. Ей не нужно было писать окончание. Главное она уже сказала.

Бред какой-то. Конечно, бред. Ну, бывает, описывают некоторые свою разнесчастную жизнь и выставляют ее на всеобщее обозрение: полюбуйтесь, как мне плохо... Но чтобы свою гибель описывать — такого еще не бывало! И не была Вика несчастной. По крайней мере, не выглядела. Тогда к чему эта злополучная "Квартира"?

От всего этого можно было одуреть. Чертовски захотелось кофе. Так бывало всегда, когда что-нибудь не ладилось. Я снова отправился в кухню, но там меня ожидало разочарование. Кофейная банка была пуста. Я закурил, затянулся пару раз и, бросив горящую сигарету в пепельницу, открыл дверцу холодильника. Со вчерашнего дня осталось немного молока. Вылив содержимое пакета в стакан, я сделал большой глоток и, приложив холодный стакан ко лбу, поплелся в комнату.

Самое время звонить Зануде. Как назло, куда-то запропастился телефон. Я споткнулся о рюкзак, о котором успел забыть, расплескав при этом остатки молока, и тут же увидел аппарат, стоящий на подоконнике.

Зануда ответил после первого же гудка, словно ожидал моего звонка:

— Алло.

— Семеныч, я тут это...— я даже не знал, о чем говорить.

— Не м-мямли, Игорь. Сценарий п-прочел?

— Да прочел, чтоб его...

— Вот и славно. П-приезжай сейчас же к-ко мне. У меня есть в-водка, шпроты и колбаса. Только хлеба нет. Так ты п-по дороге захвати.

Теперь была моя очередь заикаться: все в редакции знали, что Зануда не пьет. Совсем не пьет. От растерянности я только промычал "угу" и положил трубку.

Зануда жил в противоположном конце города. Я никогда не был у него дома, но адрес знал, как знал его каждый сотрудник редакции.

Выйдя из подъезда, я постоял немного на крыльце. Дождь закончился. В воздухе пахло свежестью и еще чем-то... Я никак не мог вспомнить — это был запах из детства.

Потом, уже на автобусной остановке, я вспомнил, что не купил хлеба, и, перепрыгивая через лужи, помчался в магазин, который вот-вот должен был закрыться.

С батоном под мышкой я долго ловил такси, бесконечно долго, как показалось, ехал в отдаленный район, где среди частных домишек стояло несколько невзрачных "хрущевок". В одной из них обитал Зануда.

Квартиру я нашел не сразу: в подъезде было совершенно темно. Я сжег несколько спичек, обжег при этом пальцы, споткнулся обо что-то на площадке между первым и вторым этажом, прежде чем отыскал, почти наощупь, нужную дверь.

— П-принес? — спросил Зануда, пропуская меня в квартиру.

В крохотной прихожей, заставленной какой-то мебелью, было почти так же темно, как и на лестнице. Я неловко ткнул батоном в плечо своего шефа.

— Извините. Вот, батон принес. Другого не было. Сойдет?

Мы вошли в комнату. Зануда пристально посмотрел на меня и снова спросил:

— Сценарий п-принес?

Я представил синюю папку, лежащую на моем столе, беспорядочно разбросанные страницы рукописи вокруг, и виновато посмотрел на Зануду.

— Вижу, з-забыл. Ладно, Игорь, с-садись где-нибудь.

Он взял батон, который я все еще держал в руках, положил его на табурет и принялся освобождать место на письменном столе. Я стал осматриваться.

Признаться, квартиру Зануды я представлял несколько иначе. Жорка, наш фотограф, рассказывал как-то, что видел у шефа фотографии, на которых тот запечатлен вместе с Жуковым, Гагариным, Индирой Ганди и еще бог весть с кем. Все знали, что Жорка — врун. Но его рассказы о квартире Луцкого каким-то образом сформировали мое представление о ней. В моем воображении возникало нечто наподобие музея журналистики. Но ничего подобного здесь не было. Обычная однокомнатная холостяцкая квартира. Вот только книг больше, чем можно было себе представить. Они были повсюду: на столе, на старом, с потертой обивкой, диване, даже в кресле-качалке, которое за неимением достаточного пространства было загнано в угол. И ни одной фотографии.

Приготовления были закончены. Зануда застелил освобожденную от книг часть стола старой газетой, поставил тарелку с нарезанной кружочками копченой колбасой, открыл банку со шпротами. Из кухни были принесены две вилки, нарезанный толстыми ломтями батон и бутылка водки. Потом появились рюмки из толстого граненого стекла на коротких ножках.

Мы молча выпили. Семеныч налил еще по одной, но, видя, что я пытаюсь подцепить вилкой неподдающуюся шпротину, улыбнулся:

— Ешь, н-не стесняйся. Я п-подожду.

Только сейчас я почувствовал голод и вспомнил, что не обедал — собирался это сделать на рыбалке. Наскоро проглотив очередной кусок, я поинтересовался:

— Семеныч, а почему Вика отдала вам недописанный сценарий?

Он выпил вторую рюмку, не дожидаясь меня, взял сигарету из моей пачки, закурил, и, не глядя в мою сторону, тихо сказал:

— Она н-ничего мне не отдавала.

— Тогда откуда он у вас? — я продолжал заглатывать шпроты и вопросы задавал автоматически.

— Вчера н-нашел в нижнем ящике стола.

Вот это была новость! Нижний ящик редакторского стола, и об этом знали все сотрудники, был как бы приговором. Туда сваливалось все то, что по разным причинам не подлежало публикации. Время от времени шеф ревизовал содержимое: что-то возвращалось авторам, что-то летело в корзину.

— Так почему же вы...

— Н-не горячись, Игорь. Я тут не при чем. Вчера з-завалы разгребал и н-натолкнулся. — Он замялся, словно ища сочувствия.

— Но, если не вы, то кто же его туда всунул? — Я ничего не понимал.

— Кто-то другой. С-корее всего — сама Вика.

— Но зачем?

— Вероятно, в н-надежде, что рано или п-поздно я его найду.

Есть мне уже не хотелось. Я закурил, чтобы хоть как-то сосредоточиться. Во всем этом была какая-то чертовщина. Вика была амбициозна, печаталась много и охотно. Если ее материал "не проходил" в нашей газете, она отдавала его в другую и добивалась публикации. Ее, казалось, нисколько не заботило, нравилось это Зануде, или нет. Подбросить материал вот так, тихо, как мышка — это не в ее стиле.

Зануда встал, прошелся по комнате, открыл балконную дверь и швырнул окурок через перила. Проследив за его полетом, он обернулся и неожиданно резко сказал:

— Ты не все знаешь, Игорь. — Он говорил быстро и без заикания. — Ты ведь был в отпуске... В день своей гибели Вика праздновала новоселье.

Я всегда полагал, что у меня крепкие нервы, но сейчас невольно вздрогнул. Вот вам и "Квартира"!

— И что же вы собираетесь делать?

Зануда немного успокоился, вернулся к столу и принялся чертить на газете тупым концом вилки что-то невидимое.

— Не знаю, Игорек. Сейчас я ничего не знаю...