Воскресная прогулка в пространстве Друганова

Первая встреча с художником Александром Другановым — это было на рауте, организованном по случаю какого-то торжества компанией Leo Burnett — породила неожиданные музыкальные ассоциации. Ощущение было такое, словно зазвучала сороковая симфония Моцарта. Даже не зазвучала. Она как бы была все время. Это мы где-то бродили. А теперь приблизились и услышали. Друганов тогда приветливо, но как-то торопливо, словно мимоходом, поздоровался, не выпуская из рук фотоаппарат. И тут же "вернулся к себе". Мир вокруг был его мастерской, а все окружающие — материалом. Художник упоенно творил. Музыка звучала. Я попытался было заглушить навязчивую ассоциацию, отогнать эту странную мысль, как красивую глупость. Ничего не получалось. Музыка все звучала. Потом была другая встреча, в Театре драмы и комедии. Давно сложившийся и хорошо знакомый всем театралам творческий дуэт (режиссер Дмитрий Богомазов и художник Александр Друганов) представлял "Обманутую" по Т. Манну. Вторая встреча внесла коррективы, но ассоциации все же оставались музыкальными. Нет, совсем не симфония. Друганов скорее сродни джазовой импровизации. Так же непредсказуем. В искусстве и в жизни. Не то чтобы нарочито не поддающийся "просчитыванию". Он открыт. И все-таки его невозможно предугадать. Но можно "предвкусить", предчувствовать. А потом искренне радоваться полному несовпадению своих представлений с подаренной художником реальностью. Что можно сделать из обычных фотографий, отснятых в разное время? Можно собрать их в альбом, и всевозможные жанровые сценки если и будут удивлять своей непохожестью, то уж ни в коем случае не вызовут общей эмоции. Но художник обрамляет их мехом, снабжает каждый снимок надписью на английском языке и металлической табличкой с русским переводом (бритва недостаточно остра, мистер NN,.. отойдите, пожалуйста, влево/вправо,.. что это за мех? держитесь крепко,.. я давно мечтал побывать здесь,.. мы были в вашем красивом городе уже три раза, мисс Диксон...). И весь этот мехововый хоровод закомпоновывает вместе с броской надписью "Мex — mons veneris" ("Мех — бугорок Венеры"). А чуть на отлете, вне хоровода — скромное пояснение: англо-русский разговорник. Фотографии, перестав быть фотографиями, стали частью нового произведения, жанр которого не поддается точному определению. И уже не смущает кажущееся несовпадение английского текста с сюжетами отдельных снимков. Дерзкое, вызывающе эротичное зрелище будоражит, заставляет работать воображение. И любая попытка "угадать" художника, соотнеся увиденное с собственным эстетическим опытом, заранее обречена на провал. Признаться, я попытался пойти по проторенной дорожке. Попробовал что-то выудить из биографических данных: Республиканская художественная школа, Академия искусств, преподавательская работа, главный художник театра, арт-директор компании Leo Burnett, член Союза художников. Необычный набор специализаций: сценография, художественная фотография, дизайн, перформенс, графика, видео-искусство, экспериментальная музыка, живопись... Внимательно изучаю внушительный список работ и выставок. Все это убеждает. Но не объясняет ровным счетом ничего. Как-то не укладывается Александр Друганов ни в одну из привычных схем, набор которых услужливо подсказывает "искусствоведческое" сознание. Знакомясь с работами художника, попадаешь в другое, другановское пространство, где не хочется теоретизировать. В это пространство можно погрузиться, можно прогуляться, как по улицам незнакомого города. Прислушаться к его звукам. И к себе самому. Потому что в этом мире с тобой обязательно что-нибудь произойдет. На это, собственно, художник и рассчитывает. В причудливой инсталляции "Язык тишины" ("Tongue of Silence") присутствие зрителя "внутри" работы запрограммировано автором изначально. И, пожалуй, не имеет значения, будет ли понят метафоричный язык художника, или последует попытка буквального прочтения. Хотим мы того, или нет — мы уже в пространстве Друганова. Мы будем слушать тишину. И смотреть в себя. Тем, кто воспитан на традиционном искусстве, общаться с работами Друганова, наверное, непросто. Их нельзя только рассматривать. Их нужно переживать. А иногда и "проигрывать" вместе с художником, отдавшись целиком во власть его фантазии — то ироничной, то ностальгически-философской. Вот и в спектакле "Филоктет-концерт" действие времен Троянской войны он погружает в свою, другановскую атмосферу, где нет смешанных красок, где все определенно и... чуть-чуть понарошку. Так что кажется, что и сама Троянская война только вчера закончилась, и Геракл вышел на минуточку в булочную за углом, а потом присоединится к нам, чтобы понаблюдать из зала за персонажами действа. Вот только чувства возникают почему-то "всамделишные", как будто это и не игра вовсе. Из газетной рецензии: "Юмора и иронии в спектакле достаточно. Начиная от нарочитой вычурности... сценографии, изобразившей пещеру Филоктета на пустынном острове, украшенной роскошными бархатными креслами, телевизором и освещенной мягким светом торшера..." Все верно. Вот только кажется, что это не о Друганове. Его работы можно обернуть в слова, перевязать пестрой концепцией и торжественно преподнести избалованным эстетам. Но понять, прочувствовать искусство художника с помощью логического инструмента невозможно. Да и не нужно. ...Мы говорим с Другановым о феномене художественного творчества. Говорим, даже не пытаясь вывести некую формулу. В монологе художника — сгусток ощущений, отголоски пережитого, только ему ведомого. — Сказывается еще и призвание. Одно дело — иметь образование, другое — быть еще и по жизни художником. В истинном смысле слова. Не важно: ты рисуешь, пишешь музыку или романы создаешь. Главное — ты художник по сути своей, от неба. Понятно, что это не так просто. У одних, может быть, и просто получается, а у других... Тут в общем-то через себя не всегда перепрыгнешь, в том-то вся и штука... Но есть такие ситуации, когда все тотально меняется и как бы со смертью одного качества наступает рождение другого. Такие моменты, конечно, есть. Это и радует. Вот это и есть главное. Все остальное - социальные привношения, "оформление" жизнесущности. Ты понимаешь, что все равно живешь на земле. Ты живешь здесь и обязан свою сущность проявлять здесь. Твоя сила воли, твоя целеустремленность, твои желания будут диктоваться теми переживаниями, которые однажды в тебе произошли. Если хоть раз это произошло, то ты совершенно иначе относишься к миру, к себе, к тому, что ты делаешь. И ты говоришь: "Вот это лучше, чем то, и я знаю, почему. И даже если это не все понимают, я знаю, что для меня это самое важное. Миллион других вещей не будут иметь никакого значения по сравнению с тем, что я узнал сейчас". А еще есть некая планка, взятая однажды. И ты знаешь, что эту высоту покорил. И ниже опускаться уже не будешь. Оказавшись на вершине, пережив ощущение взятой высоты, можно стремиться только еще выше. Это, наверное, закономерно. Я что-то говорю о способе общения с аудиторией, и даже о необходимости "прогнуться под изменчивый мир" и заговорить на его языке. Саша внимательно слушает. Потом уточняет: — Но это уже называется — продать себя. Если мир расценивать как социум. Главное — не потерять тех ощущений, когда ты переживал какие-то сущностные вещи и понял, что ради этого стоит жить. Вот так нечаянно в беседе возник фаустовский мотив. Можно было больше не говорить об этом. Друганов с Богомазовым уже поведали миру свою версию "Фауста", в которой человеческая история предельно сжата до узнаваемых символов, а пространство свернуто в спираль, вовлекающую зрителя помимо его воли. По спирали, кажущейся бесконечной, растянута череда простых и понятных инструкций на разных языках, по спирали скользит свет фар проносящихся где-то автомобилей, по спирали уплывают куда-то звуки дождя, по спирали движется время... В этом пространстве — какое легкое отношение к серьезным вещам! — действуют свои законы. В нем привычное и знакомое оборачивается вызывающей, манящей новизной. И даже вечный циник и искуситель Мефистофель предстает в нем прекрасной юной дивой. Невольно ловлю себя на мысли, что творчество Друганова излучает мощную сексуальную энергию. Даже традиционная на первый взгляд работа — чисто выставочный вариант рекламы бритвенного прибора Gillette — построена на противопоставлении мужского и женского начал. — Трансформация рекламного архетипа в культурном каноне, — комментирует автор. Что ж, может быть и так... Мы опять, словно с разбегу, "ныряем" в нашу повседневность. Словно холодной водой обжигает. О вещах "околотворческих" Саша рассуждает спокойно, но как бы нехотя: — Идеальной кажется ситуация, когда ты занимаешься творчеством и работы продаются. Вот у Паваротти, к примеру — гармоничный вариант пребывания в мире творческом и мире социальном. Это, наверное, редко достижимый идеал жизни творца на земле, некая точка радости, когда нет конфликта между внутренней и внешней реальностью. Если бы ты не был привязан к социуму, то все могло бы двигаться, развиваться как-то иначе. Но, может, ты тогда не был бы художником, если бы жил, например, в Тибете. В том-то вся и штука. В определенный час под определенными звездами ты родился в этом месте. И кем-то или чем-то все уже предначертано. Как ты этим распорядишься — вот это уже другой вопрос. Вопрос вопросов — как распорядиться. И не только тем, что дано именно тебе, а и всем тем, что изначально предназначено для каждого: цветом, фактурой, пространством. Они могут существовать сами по себе, но вот приходит Друганов, выхватывает какие-то нужные только ему жизненные формы и конструирует из них нечто доселе неведомое, созданное его воображением. Рациональное знание уже не имеет никакого значения. Мысли рождаются из ощущений, ассоциаций, переживаний. Правда жизни и правда художественного образа как бы не соприкасаются. Но вот маленькая Маша Друганова в свои три года смотрит папин спектакль "Немного вина, или... 70 оборотов" по Л. Пиранделло. Смотрит на одном дыхании. И ведь что-то свое видит, чувствует, понимает. Кто знает, быть может, корни такого мироощущения уходят во времена менестрелей и бродячих циркачей... Мы долго рассматриваем фотографии. Их много. На некоторых Друганов запечатлен не столько на фоне,.. даже не среди,.. — внутри своих работ. Много автопортретов. Вот он в костюме Фауста... И вдруг, как крик — "Я уста бога". Снова столкновение стихий через соединение несовместимых на первый взгляд фактур (холодный острый металл и мягкие женские уста). Снова откровенно чистые краски. Страстный диалог, рожденный необычным соседством вечных антагонистов: грешного и святого, добра и зла, жизни и смерти. — Некоторые, особенно религиозные люди, не понимают эту работу. — В интонации Друганова угадывается легкое сожаление. — А ведь это каждый может сказать,.. если он может это сказать. Не знаю. Мне об этом еще нужно подумать. Друганов соглашается: "Войти в жизнь художника — это не так просто". И, помолчав, добавляет: "Впрочем, как и в любую другую жизнь". ...Мы заговорились до вечера. Мой пес — не в меру общительный колли — спокойно разлегся на ковре и прислушивается к разговору, лишь изредка поглядывая на нас карими глазами. Он ничего не смыслит в изобразительном искусстве, но зато неплохо разбирается в людях. И, словно желая прекратить затянувшиеся словесные экзерсисы, он вдруг вскочил и уткнулся мордой в Сашины колени. Он умный пес. Но ему не дано понять, что он возвращает нас с прогулки в пространстве, где разыгрывается удивительный спектакль. Спектакль, продолжительностью в целую жизнь. © Виктор Тетеря, 1999